НЕГРИТЯНКА

Настоящая негритянка,
С маслянистою черной кожей,
В полосатом наряде, ярком
Шла Арбатом, в толпе прохожих…
НАСТОЯЩАЯ НЕГРИТЯНКА.

Словно шхуна в лазури пенной,
Бедра стройные колыхая,
Шла Москвою она весенней,
В блеске солнечном – золотая!
СЛОВНО ШХУНА В ЛАЗУРИ ПЕННОЙ!

Шла лоснящейся и изящной
Кобылицею черной масти,
Исполняющей танец брачный,
Полный скрытой, дразнящей страсти...
КОБЫЛИЦЕЮ ЧЕРНОЙ МАСТИ!

 

Лишь она подошла поближе,
Я не знаю, на миг, навек ли
Наши женщины вдруг поблекли,
Стали серенькими, как мыши...
ЛИШЬ ОНА ПОДОШЛА ПОБЛИЖЕ!

Где сравненье найти сумею?
Это – женщина в желтом разве?
Это – черная орхидея
В тонкостенной янтарной вазе...
ДРАГОЦЕННАЯ ОРХИДЕЯ!

Я таких не видал в России.
Очарованный и влюбленный,
Ветром Африки опаленный,
Я стою, отойти не в силе...
ОЧАРОВАННЫЙ И ВЛЮБЛЕННЫЙ!  

ФРАГМЕНТЫ ИЗ ИСТОРИИ США

«Мэйфлауэр»
проскрежетал по мелководью днищем,
и, открыв для Европы Новый Свет,
триста головорезов,
злобных и нищих
высадились на чужой цветущий континент.

Первое, что они сделали
с папского благословения,
но без человеколюбивых затей –
вырезали – почти поголовно –
местное население,
включая стариков, женщин и детей.

Позже
мировому общественному мнению
они сообщили, что вырезали всего миллиона три,
тем более, что коренное население –
суть кровожадные, жестокие дикари.

Затем –
багровое небо над Африкой,
стон изнасилованной, разграбленной земли...
Это янки
по жуткому бизнес-графику
пригнали к побережью невольничьи корабли.

Теперь уже негров не возят в трюмах.
Но! У белых на чёрных всё тот же взгляд:
и сегодня
из 1000 американцев в тюрьмах –  
негров и «латиносов» – 950!

А когда возникла у них
сатанинская сила,
нашли они на планете цель:
«Энола Гэй» увидела Хиросиму
через оптический,
бомбардировочный прицел.

Всклубился
чудовищный шар оранжевый,
гриб из пекла встал высоко...
118 тысяч сгорело заживо
японских детишек,
женщин и стариков.

И! Подогнав авианосцы
с «Кобрами» на палубах,
эти пропагандисты
миротворческих идей
выжигали фосфором и напалмом
вьетнамских
стариков, женщин и детей.

Афганистану, Ирану, Ираку, Ливану
янки продемонстрировали
«американскую мечту»...
Сегодня имеют все эти страны
кровавый хаос,
распад и нищету.

Навязывающие «демократию»
всему свету,
за какие-нибудь последние 200 лет, –
полдюжины собственных президентов
запросто отправили
на тот свет.

Стреляют они и России в спину.
Но все их планы
всё мельче и глупей...
Например, –
«ридну мати Украину»
натравливать на «клятих москалей».

Конечно, хищник
не так уж страшен,
и, может быть, напасть не готов...
Но всё же необходимо,
чтобы подлодки наши
несли дежурство у дальних берегов.

       ДАНАЯ

Тем сияющим днем счастливым,
Той далекой моей весной...
Шуранулся над парком ливень,
Шумный, солнечный, проливной.

Я бежал, хохоча, по аллее,
А на мне испытывал мощь
Припустивший еще сильнее
Водопадно хлеставший дождь.

Громыхнуло над парком жутко!
Туча треснула наискосок!
Я влетел в телефонную будку,
Хоть до нитки уже промок.

Дождь лупил по кабине звонко,
Стекла застила пелена,
А в кабине была девчонка,
Незнакомая мне девчонка,
Улыбающаяся, как весна.
В мокром, к телу прилипшем платье...
 

Снова грянул, с раскатом, гром,
И, спасаясь от грома, – в объятиях,
В темноте кабинки, – в объятиях
Очутились мы с ней вдвоем!

Ах, как мы хохотали с нею!
Как, бретельку спустив с плеча,
Целовал я плечи и шею
Этой девочки, хохоча!

Дождь, от мира нас укрывая,
Спрятал нас в летящей воде.
И была Она – как Даная
В золотом библейском дожде.

Под раскаты двухсот орудий,
С замиранием сердца в груди,
Целовал я юные груди,
Их от лифчика освободив.

Полоснула молния возле,
Нас выхватывая из темноты,
И почуяли хищные ноздри
Запах девичьей наготы.

Фиолетовую кромешность
Распорол небесный огонь,
И нашла ладонь её нежность,
И она уместилась в ладонь!
Я стоял, словно лев над ланью.
Трепетала от молний мгла,
Мне себя, как лань на заклание,
Эта девочка отдала.

И в какое-то из мгновений,
Может, от неудобства поз?
Ослабели ее колени
И покорно разъехались врозь.

 

Канонада вокруг гремела,
Были мы во вселенной вдвоем,
И синхронно с ударами тела,
И неистово, и остервенело
Сотрясал нашу будку гром!

Это было – как наважденье,
Гром и молния, тень и свет!
Сумасшедшее наслаждение
Мне выламывало хребет....А затем
прекратился ливень.
И ушла, отшумев, гроза.
А девчонка моя, торопливо,
Отвернувшись, пряча глаза,

Быстро выскочила из будки
И исчезла, как ветра вздох.
... Встала радуга, яркая, будто
Ливнем радугу вымыл Бог.

На сиреневом фоне грома,
Перекатывающегося вдали,
Воссияла дуга огромная,
Лучезарная, как корона,
Над прекрасным ликом Земли.

Жизнь с тех пор прошла, отштормила.
В жизни выпало много мне.
Жил я в лучших отелях мира
И в бараках на Колыме.

Много было любимых женщин,
Нежных, радостных, молодых.
Только помню я их все меньше,
Забываю любимых, их.
Но одну всю жизнь вспоминаю,
И со мною всегда, везде
Та девчонка – моя Даная
В золотом летящем дожде.

        НЕКТО ЕЛЬЦИН

Спроси у любого Россиянина,
хоть разбуди его в полночь,
О Ельцине и о его чудовищной вине –
Иначе как «эта пьянь и сволочь»
Никто не называет его в моей стране.
А ведь возник как
антикоммунистический мессия,
Ведущий страну
на демократический простор –
ОРГАНИЗАТОР НЕСЛЫХАННОГО
РАЗВОРОВЫВАНИЯ РОССИИ,
НЕДОПЕРЕКАСИВШИЙСЯ КРАСНЫЙ,
ГЛУПЕЦ И ВОР.
Глупец, которому подарила История,
Громадный, как море, Великий Шанс...
Подошел он к морю и плюнул в море,
По невежеству, сдуру и с пьяных глаз.
Впрочем, он рад, что Кремлевская рать
Обещала ворованного не отбирать!

          НЕМЦОВ

                «Борис Немцов погиб за правду».
                А.Зорин. «Новая Газета». 03.04.2015 г.
Ельцинский фаворит,
после политического краха
так и не признавший своей вины,–
ОДИН ИЗ ОРГАНИЗАТОРОВ
«ДЕМОКРАТИИ ОЛИГАРХОВ»,
ИНИЦИАТОР РАЗГРАБЛЕНИЯ РОДНОЙ СТРАНЫ.

Вместе с возникновением
олигархической «элиты»,
возник и Немцов – красавец, богач и мот...
Но. Когда конкуренты
отпихнули его от корыта,
ПОЛЮБИЛ ОН ВНЕЗАПНО ПРОСТОЙ НАРОД .

Желая погибнуть с народом вместе,
пришёл на Болотную площадь сам,
и – отважно возглавил
революционное шествие
(в норковых шубках) гламурных дам.

Впрочем,
по жизни был очень силён он,
и ****ством своим удивляя мир,
пяти жёнам оставил
200 миллионов,
кучу детишек и пять квартир.

Кому же надо было
стрелять в ТАКОГО?
Он не был опасен для высших сфер,
поскольку был –
НЕНАДЁЖНЫЙ И ПУСТЯКОВЫЙ
И МУЖ, И ОТЕЦ, И ЛЮБОВНИК,
И – ОППОЗИЦИОНЕР.

 

Итак –
«ПОГИБ ОН ЗА ПРАВДУ»? Или
за противороссийские оплаченные дела?
А ПРАВДА В ТОМ,
ЧТО ЕГО ПРИСТРЕЛИЛИ
ЛИБО ИЗ-ЗА БАБЫ,
ЛИБО ИЗ-ЗА БАБЛА.

           ГРЕХ

Над кущами божественного Рая
Вселенная сияла в вышине,
И, мириады звезд обозревая,
Господь с улыбкой вспомнил обо мне.
Однако вместо долларов и марок
И жемчуга тропических морей
Всевышний мне тебя послал в подарок,
В неизреченной щедрости своей.
Конечно, ты прекрасней и дороже,
Чем жемчуг и янтарь, и бирюза.
Но все же странно, что подарок Божий
Имеет столь греховные глаза.
Твой грешный облик восхищает всех.
Но это значит, что прекрасен грех.

          АЛЬМА

В закутке, укрытом со всех сторон,
Во дворе пятиэтажки, за мусорными баками,
Собаколовы поставили свой фургон,
Со скулящими и плачущими собаками.

Поставили они свою передвижную тюрьму,
Сели выпивать в теньке и расслабляться,
 

И стали жрать, чавкая, шаурму,
Чуть ли не откусывая собственные пальцы.
 

И никто не слышал в чёрном фургоне возни,
Как и во времена товарища Сталина...
А в соседнем дворе зарёванная девочка лет восьми,
До темна бегала и кричала: «Альма! Альма!»

         ОБЯЗАТЕЛЬСТВА

Я ОБЯЗУЮСЬ, если стану старым,
Что, как я понял, не исключено:
Не петь в подъездах песен под гитару,
Не пить в подъездах со шпаной вино.

На молодых девчонках не жениться.
И – не пытаться с ними переспать.
Угрюмым ипохондриком не стать.
И – беспричинно на людей не злиться.

Не повторять одним и тем же людям
Одну и ту же байку двадцать раз.
На девичьи, красивой формы груди,
Не скашивать в прожилках красных глаз.

Не приставать с советами к подросткам.
И к женщинам не приставать в метро.
Не врать, что я входил в Политбюро,
Что был красавцем двухметроворостым.

Не утверждать, что нынче скверны нравы,
Что люди и писатели – мелки,
И что во всем всегда бывают правы,
Конечно, в жизни только старики.

Не верить басням юной прохиндейки,
Что полюбила, мол, меня она.
А если будет девушка нежна,
То просто ей давать на это деньги.

Ни с перепоя, ни со сна, ни сдуру,
Прикинувшись, что честен я и прост,
Не выставлять свою кандидатуру
На Всероссийский президентский пост.

 А сверх того я честно обязуюсь
И в том присягу принести готов, –
Жене не изменять. И, образумясь,
Не сочинять таких плохих стихов!

                МОЯ РОССИЯ

Вставал рассвет огромный над тайгой..,
Пересчитав пятерками у вахты,
Нас, как баранов, гнал в тайгу конвой...
Брели мы, зябко кутаясь в бушлаты.
Мороз слезу выдавливал из глаз,
За пазухой, обыскивая, щупал.
Шли конвоиры в добрых черных шубах,
На лыжах, по бокам и сзади нас.
В тайге была, как в сказке, тишина,
Роняли сосны снег с ветвей спросонок.
Но, грубо нарушая сказку сна,
Пила визжала зло, как поросенок,
И с ног валилась первая сосна.
Раздымливались едкие костры.
На перекуре первом, по утрянке
Мы, повтыкав в баланы топоры,
Сушили почерневшие портянки.
По кругу банка от консервов шла
С настоем чая, горьким, как осина...
Сияло солнце! И метель мела!
А жизнь тащилась, тягостно ползла.
И страшно далеко была Россия.                         

                                 1963 г. Тогучин Новосиб. обл.

        В ГЛУХОЙ ТАЙГЕ

В глухой тайге ломами насмерть бились
Оборванные люди вчетвером!
...А где-то телевизоры лучились,
Вибрируя, гремел ракетный гром,

Звучала тишина консерваторий,
Дарили парни девушкам цветы,
И глупый лирик с физиками спорил
О сущности добра и красоты.

...А я стоял, отплевываясь кровью.
Смотрел я потрясенно и без сил,
Как тушею разрубленной коровьей,
Лежал зека и, цепенея, стыл.

Слегка дымилось мясо на морозе,
Страдальчески оскаливалась пасть,
В глазах у парня леденели слезы...

 Я закурил и сел, чтоб не упасть.
 

А день был весь насквозь прозрачный, звонкий!
Медово в блеске солнца золотясь,
Вокруг стояли сосны, как девчонки,
С растрепанными челками до глаз.
             

               ОВЧАРКА

                            Лёне Сергееву, большому знатоку собак и поэтов                                              

Был я «зэком» когда-то. В лагере.

У «Хозяина» срок тянул.

Как-то раз с «лепилой» поладил, и

Замастырил он мне отгул.

Было лето. С громадными ливнями.

 И поэтому из доски

Вдоль бараков, стоящих в линию,

Были выложены мостки.

 Как сегодня, я помню это:

После ливня слегка парил

Тем сияющим жарким летом

Золотой сосновый настил.

И я шел по нему, как Миссия

По колеблющейся волне...

Рыже -палевая, очень красивая,

Шла овчарка навстречу мне

То есть – шел «вертухай» с собакой.

Не по следу, а просто так.

Навидался я в жизни всякого,

В том числе – служебных собак.

Тех, что на человека натасканы.

Только нужно, чтоб человек

Озверевшим был и опасным,

И при этом вонял, как «зэк».

Псы, колонну сопровождая

Конвоируемых мужиков,

Задыхаясь от злобного лая,

Рвутся яростно с поводков.

Не овцу загонять в загородку!

Пёсьей сущности вопреки,

ЧЕЛОВЕКУ вцеплятся в глотку

Саблезубые те клыки!...

Может, есть во мне некая ЧАКРА,

Может, я не горю в огне,

Только грозная та овчарка

Не признала «зэка» во мне.

По настилу стелиться стала,

Чуть ли даже не поползла,

И хвостом и всем телом виляла,

Глядя радостно мне в глаза.

И без вертухайского спроса,

Хоть была она на ремне,

Ткнулась мокрым и чутким носом

И лицо облизала мне.

Шерсть её искрилась на солнце!..

...А по направленью к Москве

Над бараками плыли сопки

В летней солнечной синеве.

Где-то там, за простором вечным,

В прошлой жизни, в сияньи дня,

И цветы, и собаки, и женщины

Беззаветно любили меня.

А теперь на виду у бараков,

 У ГУЛАГа всего на виду,

Очень нежно я гладил собаку,

Как бывало – в Нескучном Саду.

А была она – дикая, сильная,

И глаза её – льда светлей...

– Ах, какая же ты красивая!

Говорил я, как женщине, ей.

«Вертухай» все же вышел из ступора —  

Оттащил её. И со зла

Заорал мне, уставясь тупо:

– Да она бы тебя порвала!

Я ответил ему: Эт-точно.......

... Только вряд ли бы «порвала»:

– В сапоге стальная «заточка»

У меня, на лямках, была.